Дедушки-бабушки

…Эта книга начинается с простого намерения: пока память ещё держит, записать всё, что известно о семье. Но очень скоро становится ясно, что перед нами не просто рассказы о дедушках и бабушках. Семейная хроника постепенно становится историей времени.

Наташа Эфроимсон начала писать эти тексты, вероятно, для своих детей и внуков: чтобы они знали своих предков, понимали, откуда их привычки, жесты, упрямство, запасливость, недоверие к власти, умение выживать и неумение забывать. Но семейные воспоминания здесь всё время выходят за пределы семьи. За каждым домашним эпизодом открывается иной, широкий слой: еврейское местечко, революция, ЧК, Гражданская вой­на, сталинский террор, лагерь, блокада, послевоенная бедность, коммунальная квартира, рабочий посёлок, поздняя советская ложь, эмиграция…

Главные фигуры — ​дед Яша и бабушка Дуся. Но рядом с ними остаются и те, чьи биографии восстановлены лишь частично: прадеды, прабабушки, тётки, соседи, исчезнувшие родственники, люди из писем, слухов, обрывков разговоров. В этом тексте важны пробелы. Автор часто пишет: «не знаю», «не помню», «может быть», «кажется». Именно эти оговорки делают рассказ живым и честным. Память не притворяется архивом. Она говорит, пока может, и останавливается там, где больше нечего предъявить.

Исторический ужас держится на бытовой точности. Аресты и банки с крупой, лагерь и тонкие блины, блокада и коммунальная кухня, расстрелянные местечки и дедушкина кепка на крючке у двери. История входит в дом не газетным лозунгом, а голодом, холодом, очередью, чужим пальто, куском хлеба, страхом перед звонком в дверь, привычкой всё запасать «на чёрный день».

Это свидетельство человека, который знает цену домашнему рассказу именно потому, что слишком многое было уничтожено, скрыто, вытеснено или переписано. Здесь важна Наташина пристрастность: её гнев, ирония, боль, резкость, недоверие к советской ностальгии. В этих интонациях слышен личный темперамент и сопротивление той самой Большой Лжи, о которой говорится в самом начале. Важны и сюжеты, и дыхание рассказчицы: её внезапные отступления, вопросы к самой себе, споры с мёртвыми, резкие оценки, детские воспоминания, поздние догадки.

Становится понятно, почему Наташа, после нескольких романов и повестей, в последние годы жизни задумала и написала именно такую книгу — ​историю своей семьи. Если читать внимательно, то и историю многих наших семей. Не потому, что у всех было одинаково, а потому что через эти частные подробности проходит нерв времени. Когда я читал отдельные начальные отрывки, которые Наташа присылала мне или публиковала в Facebook, я воспринимал их как живые житейские хроники. Теперь же, когда книга сложилась целиком, и когда Наташи уже нет, всё видится иначе. Это уже не просто воспоминания.

Наши родители, наши старики как‑то неожиданно быстро ушли. Мы вдруг остались крайними — ​последними, кто ещё что‑то помнит — ​не из книг, а кожей, голосами и запахами. Но мы не очень‑то склонны рассказывать. Нас этому не учили. Нас, наоборот, учили помалкивать. Но именно нам надо передать дальше то, что мы слышали и видели: как жили, чего боялись, о чём мечтали, чему верили, во что перестали верить, как на наших глазах рушился социализм, как за ним пришла анархия дикого капитализма, а потом снова стала собираться новая, всё более жёсткая и опасная власть.

Читаешь и перечитываешь эти страницы, и невольно вспоминаешь и вновь переживаешь своё: свои истории, тайны и беды типовой советской семьи.
Опыт прожитого не передаётся сам собой. Его надо успеть записать и рассказать. Иначе остаются фотографии без голосов, лица без судеб, даты без боли, легенды без тех, кто мог бы объяснить, что в них правда, а что спасительная выдумка.

Наташа выполнила одну очень важную, нигде не записанную заповедь: рассказать о том, как было.

— Владимир Друк